Clancy
Если ты понял всё - ты не понял ничего.
В одном маленьком городе, чей туман по утрам взбивают искры велосипедных спиц, жил художник. Строго говоря, художником он никогда и не был - для этого следует делать выставки, носить окладистую бороду, или по крайней мере иметь удостоверение профсоюза. Тем не менее у Ника была тетрадь, а в тетради - рисунки, и если не оглядываться на других - то этого вполне достаточно.

Жизнь была обычной - работа с девяти до шести, создание трёхмерных рекламных плакатов. Потом прогулка до дома - ветер с моря делал тёплый воздух прохладным и крылья носа художника чуть подрагивали от щекотки соли. Уютный дом, кресло у стола, зелёная лампа - и на бумагу ложились отблески, тени и черты живых, которых сегодня, вчера, позавчера или неделю назад коснулся взгляд Ника. Поднятые в удивлении брови, отстраняющий или манящий жест руки, искорки неба в луже на крупных камнях мостовой, кактус на широком подоконнике над улицей на третьем этаже кирпичного дома... немного, но достаточно для памяти. Художник не доверял фотографическому искусству, считая его слишком материальным, и поэтому никогда не заканчивал и не объединял отдельные черты в полный образ.

Ведь в момент, когда ты заканчиваешь творение - ты принимаешь на себя ответственность за созданное, а Ник не был готов к бытию божеством - даже очень маленьким.

По средам и пятницам в семь часов вечера по городу проходил трамвай на деревянных колёсах, оставшийся от времён, когда ещё не было ниточных транспортов. Этих вечеров Ник ждал особенно: когда он поднимался на подножку и отодвигал-складывал дверь трамвая - протяжный скрип дерева словно переносил его в прошлое. Во времена, когда ещё были герои, слава и настоящие чувства, и синий туман газа "Хальм-Икс" виделся в прозрачном воздухе настоящего. Жесткие резные спинки кресел "третьего номера" были Нику мягче, чем самые современные оболочки, принимающие форму тела и массирующие его.

Хотя "третий номер" выходил из депо лишь дважды в неделю, его остановка не пустовала. По вечерам, когда фонари зажигать ещё рано, а стражники, которые проводят задержавшихся мирных жителей до безопасных мест, ещё только проверяют соответствие ночной формы уставу и готовность оружия к бою - под укрытием белого камня собиралась небольшая группа молодых и не очень людей.

Речь шла о разном. О фантастике, о любви и нелюбви, о войне, о слухах из-за границы, о новой музыке и старых фильмах. Иногда Ник останавливался послушать, иногда - вставлял две-три реплики, но рано или поздно красно-жёлтое мерцание уличных фонарей напоминало собравшимся, что пора уходить.

Так и шло время, художник подбирал себе знакомства среди сослуживцев, соседей и прохожих, переносил самые яркие их черты в свою тетрадь, и постепенно терял интерес. Иногда брал пропуск и выезжал из города на дальнем велосипеде в надежде поймать новые впечатления (вкус, вид и запах зимней рябины, прикосновение пальцев к снегу - когда служба прогностов не ошиблась и предсказала снег до того, как он растаял. Блеск песка, расплавленного молниями последней войны...) и, как и следовало - часть образов уходила в тетрадь, оставаясь навечно. Художник знал, что бумага, как и люди, желтеет и стареет, но, как и люди, мечтал о бессмертии.

Но однажды Ник увидел девушку. Точнее - сначала он услышал её голос. На остановке "номера третьего", высокий, музыкальный, хоть и срывающийся под холодным вечерним ветром в визг - она доказывала своему собеседнику преимущества шестизарядного "Карта" Восточных Империй перед подобной моделью Федерации ("Хранитель", время перезарядки полторы секунды). Негромкий смех на каждый контраргумент... художник смутился и ушёл домой чуть раньше привычного времени.

Тремя днями и двумя встречами с безымянной позже (впрочем, можно ли назвать встречей задержавшийся взгляд издали?) он признался себе, что впервые видит живое существо, а не очередной элемент прекрасного интерьера мира, в котором ему случилось родиться.

Прошла зима, приблизилась к концу весна. Ник постепенно включился в компанию людей у остановки, начал запоминать имена и лица. Постепенно часть новых знакомых переселилась в тетрадь, потом - и почти все. Кроме девушки. Нику казалось кощунственным загонять живое в неподвижность.

И точно так же - и по той же причине - художник не мог ни узнать имя девушки, пока она не назовёт его сама, ни пристально посмотреть в лицо. Однако Ник запомнил и запечатлел момент, когда Мика (так звали девушку в соответствии с её случайной оговоркой) - обратилась к нему и сказала, что покинет город на неделю.

С этого момента Ник начал чувствовать себя живым.

Разноцветные дожди опустились на купол города, кончился летний призыв, Ник поймал в вечно-ироничном голосе незнакомки первые ноты слабости и болезни и принял это как доверие. Но по-прежнему оставалось невозможным ни предложить сменить место и время, ни проявить небезразличие - ведь это означало бы управлять живым как рисунком в тетради.

Теперь художник жил от встречи до встречи, и дробный скрип тяжёлых колёс трамвая по дорожным камням означал новый вечер восхищения настоящей жизнью. Каждый ответный знак внимания был ещё одним подтверждением того, что Ник существует, а каждое случайное прикосновение - ожогом.

И однажды Ник проснулся с знанием о том, что сегодня он - скажет, что хочет видеть Мику ближе, и не будет отводить взгляд от лица, как это было принято ранее.

Прошло рабочее время, художник почти бегом направился к остановке "третьего номера". Тяжёлая каменная скамья была пуста. Ник замер... потом подошёл к скамье, и положил лежащую на ней тетрадь на колени. Ветер перелистнул страницы, распахнув влажные листы на полном и законченном ростовом портрете Мики.